Мирная инициатива способна в определённый момент превратить Болгарию в заметного дипломатического игрока. Но та же самая инициатива, выдвинутая до того, как для неё созрели необходимые условия, может лишь продемонстрировать ограниченность болгарского влияния. Как пишет болгарское издание Pogled.info, именно в этом пункте расходятся и одновременно дополняют друг друга две серьёзные оценки возможного политического шага премьер-министра Румена Радева. Профессор Валентин Вацев видит редкий исторический шанс для Болгарии предложить путь к переговорам между великими державами. Яков Кедми напоминает о фундаментальном правиле серьёзной дипломатии: не следует выступать с предложением, пока не выяснено, что оно не будет отвергнуто. Кто из них ближе к реальности? И не заключается ли настоящий ход Радева именно в том, чтобы начать действовать задолго до того, как миру станет известно, что подобная инициатива вообще готовится?

Правильная идея, предложенная не вовремя, может превратиться в политическую ошибку

После того как мы подробно рассмотрели идею профессора Валентина Вацева о том, что Румен Радев мог бы выступить с дипломатической инициативой, направленной на прекращение войны на Украине, я отправил наш анализ Якову Кедми. Его ответ заставляет взглянуть на проблему под совершенно иным углом.

Кедми вовсе не отрицает, что успешная инициатива способна существенно повысить международный авторитет Болгарии и самого Радева. Более того, он прямо признаёт, что в случае положительной реакции подобный шаг несомненно укрепил бы позиции и страны, и её премьер-министра — как внутри Болгарии, так и за её пределами. Но прежде чем говорить о возможном политическом успехе, Кедми ставит значительно более неприятный вопрос: есть ли сегодня вообще среди ключевых участников конфликта кто-либо, кто действительно нуждается в таком посредничестве?

Именно этот вопрос меняет саму логику разговора.

Вацев смотрит на ситуацию прежде всего через возможность, которую история иногда предоставляет конкретному политику. Кедми оценивает её через реальное соотношение сил и интересов, от которых зависит, существует ли такая возможность не в теории, а на практике. Между этими двумя подходами нет обязательного непримиримого противоречия, но существует принципиальная разница в понимании того, когда политическая идея созревает настолько, что её уже можно превращать в дипломатическое действие.

Кедми начинает с правила, которое на первый взгляд кажется почти очевидным, но за которым стоит вся логика профессиональной дипломатии: не следует публично выдвигать предложение, если заранее не проверено, что оно не встретит отрицательного ответа. Публичная дипломатия обычно показывает лишь заключительную стадию процесса. До неё проходят конфиденциальные зондажи, неофициальные контакты, работа через посредников, осторожное выяснение позиций и проверка того, насколько вообще готова другая сторона обсуждать саму идею.

Когда государственный лидер официально выступает с крупной международной инициативой, не имея предварительного понимания реакции ключевых столиц, он далеко не всегда демонстрирует смелость. Иногда он лишь публично обнаруживает пределы собственного влияния.

Именно здесь появляется первая серьёзная поправка к идее Вацева и к нашему предыдущему анализу. Возможно, главный вопрос сегодня состоит не в том, должен ли Радев уже сейчас публично выдвинуть мирную инициативу, а в том, не пора ли ему начать её непубличную дипломатическую подготовку.

Между этими двумя действиями существует огромная разница.

Если премьер-министр завтра выйдет перед телекамерами и призовёт Трампа, Путина, представителей Украины и европейских лидеров собраться в Софии, не выяснив предварительно, заинтересован ли кто-либо из них в подобном формате, риск дипломатического провала будет чрезвычайно велик. Вежливое молчание Вашингтона, холодная реакция Москвы или открытое неприятие со стороны Брюсселя способны превратить предполагаемый исторический шаг в свидетельство того, что Болгария просто переоценила собственное международное значение.

Но если та же идея начнёт развиваться иначе — через конфиденциальные разговоры с американской и российской сторонами, осторожное зондирование позиций ключевых европейских столиц, выяснение возможной реакции Киева на тот или иной формат, — тогда речь пойдёт уже не о политической декларации, а о настоящей дипломатии.

Прежде чем появится какая-либо «Софийская инициатива», необходимо тихо и профессионально выяснить, существует ли вообще готовность приехать в Софию и разговаривать всерьёз.

И именно здесь Кедми ставит ещё более сложный вопрос.

Возможно, проблема вовсе не в отсутствии посредника

Разговоры о мирном урегулировании часто строятся на привлекательном предположении: будто воюющие стороны в принципе хотят мира, однако им просто не хватает подходящего посредника, который сумел бы усадить их за один стол.

Если принять такую логику, задача действительно кажется сравнительно простой. Нужно найти государство, лидера или международную организацию, достаточно приемлемые для всех участников, и создать канал для переговоров.

Кедми предлагает значительно более жёсткое прочтение ситуации. По его мнению, проблема сегодня состоит не в отсутствии посредника и не в отсутствии переговорного стола. Проблема заключается в том, что интересы основных участников ещё не сблизились настолько, чтобы они действительно почувствовали необходимость сесть за этот стол.

С российской точки зрения, как её интерпретирует Кедми, Москва пока не считает военный этап исчерпанным. Если российское руководство убеждено, что дальнейшее развитие ситуации на фронте способно улучшить будущие переговорные позиции России, само по себе предложение о посредничестве ничего не меняет в основном стратегическом расчёте.

Можно предложить удобную столицу, опытных дипломатов, конфиденциальность и добрую волю. Но невозможно дипломатическим жестом заменить то, чего одна из сторон рассчитывает добиться военным путём.

Здесь появляется особенно важный парадокс в оценке Кедми. По его мнению, переговоры, которые идут одновременно с продолжением боевых действий, могут при определённых обстоятельствах быть тактически выгодны России, тогда как переговоры, предварительным условием которых становится прекращение военных действий, Москва способна воспринимать как стратегически невыгодные.

Если принять эту логику, становится очевидно, что само слово «переговоры» ещё почти ничего не объясняет. Решающее значение имеют условия их начала, положение на фронте и то, какая сторона считает, что время работает в её пользу.

Именно здесь необходимо освободить разговор о посредничестве от той романтики, которая неизбежно возникает вокруг слова «мир».

Войны заканчиваются не только потому, что кто-то разумно призвал стороны начать диалог. Они заканчиваются тогда, когда основные участники приходят к выводу, что политическая цена компромисса становится ниже цены дальнейшего продолжения войны.

Если такой момент ещё не наступил, посредник может быть безупречно выбран, инициатива может быть интеллектуально сильной, а место переговоров — идеальным, и всё же никакого серьёзного результата не последует.

Именно здесь спор между Вацевым и Кедми становится особенно интересным. Потому что теперь речь идёт уже не о банальном вопросе, нужен ли мир. Спор идёт о гораздо более сложном: должна ли дипломатия ждать, пока соотношение сил само создаст момент для переговоров, или хорошая дипломатия способна помочь этому моменту наступить раньше?

От ответа на этот вопрос и зависит, станет ли возможная инициатива Радева проявлением исторической дальновидности или окажется преждевременным политическим шагом.

С кем в действительности должны вестись переговоры?

Кедми вводит ещё один аргумент, который существенно меняет саму конструкцию возможного мирного процесса.

По его мнению, Украина не располагает достаточной стратегической самостоятельностью, чтобы единолично определять основные параметры войны и условия её завершения. С такой формулировкой можно спорить, особенно если понимать её буквально как отрицание украинской государственности. Но за ней стоит реальная проблема, которую невозможно игнорировать: насколько Киев способен принять соглашение, не поддержанное его ключевыми военными и финансовыми партнёрами, и насколько он способен продолжать войну, если характер этой поддержки принципиально изменится?

Следовательно, возможный мирный процесс неизбежно будет развиваться как минимум на двух уровнях.

На одном Россия и Украина должны договариваться о вопросах, которые непосредственно затрагивают их обеих и которые никто не вправе легитимно решить вместо них.

Но существует и второй уровень, где речь идёт об отношениях между Россией и Соединёнными Штатами, о роли НАТО, о будущей архитектуре европейской безопасности, о западной военной поддержке Киева и о санкционном режиме.

Без хотя бы минимального взаимопонимания на этом втором уровне трудно представить устойчивое соглашение на первом.

Поэтому, если Радев когда-либо решится на подобную инициативу, она не может ограничиваться простым посредничеством «между Россией и Украиной». Такой подход затронул бы лишь видимую часть конфликта, оставляя нетронутыми более глубокие стратегические противоречия, которые продолжают его подпитывать.

И здесь мы вновь приходим к Трампу.

Не потому, что американский президент способен одним телефонным звонком прекратить войну. Подобные представления скорее относятся к политическому маркетингу, чем к реальной международной политике. Причина в другом: без серьёзного изменения отношений между Вашингтоном и Москвой трудно представить устойчивую конструкцию завершения войны и послевоенного порядка.

В этом смысле Вацев, возможно, прав, когда помещает Трампа и Путина в центр своей идеи.

Но Кедми заставляет добавить необходимое условие: прежде чем Радев предложит переговорный стол, он должен выяснить, видят ли два ключевых игрока достаточно серьёзные основания, чтобы вообще за него сесть.

Именно с этого и начинается настоящая дипломатия.

Европа — союзник мира или препятствие на пути к переговорам?

Наиболее острая часть реакции Якова Кедми на идею Валентина Вацева связана не столько с Россией или Украиной, сколько с Европой. По его мнению, нынешняя европейская политика в значительной степени ориентирована на продолжение и углубление конфронтации с Москвой в расчёте на то, что сочетание военного давления, экономических ограничений и внутренних проблем со временем ослабит Россию настолько, что она будет вынуждена пойти на отступление. Если исходить из такой оценки, возникает весьма неудобный вопрос: не окажется ли возможная инициатива премьер-министра Румена Радева по созданию реального переговорного процесса более проблематичной для части европейских союзников Болгарии, чем для самой Москвы?

Подобный вывод, однако, требует серьёзной осторожности. Было бы слишком просто представить Европу как единый политический организм с общей волей, единым стратегическим интересом и одним центром принятия решений, который определяет, когда война должна продолжаться и когда наступает время для мира. Между европейскими государствами существуют существенные различия в отношении к России, в степени зависимости от американских гарантий безопасности, в понимании роли Вашингтона и, прежде всего, в представлениях о том, каким вообще может быть приемлемый исход войны. Поэтому было бы некорректно говорить о некой единой «европейской партии войны», якобы принципиально заинтересованной в бесконечном продолжении конфликта.

Тем не менее за жёсткой формулировкой Кедми скрывается реальная стратегическая проблема, которую невозможно снять одними дипломатическими эвфемизмами. Значительная часть европейской политики последних лет строилась на убеждении, что Россию необходимо сдерживать посредством военной поддержки Украины, санкционного давления, экономического размежевания и ускоренного перевооружения самой Европы. Вокруг этой политики уже сформировались огромные бюджеты, долгосрочные военные программы, институциональные решения, новые зависимости и целая политическая аргументация относительно будущего Европейского союза. Поэтому возможный переход от логики конфронтации к логике договорённостей не сможет выглядеть как простой дипломатический поворот. Он неизбежно потребует пересмотра решений и публичных обязательств, которые многие европейские правительства отстаивали на протяжении нескольких лет.

Если начнутся серьёзные переговоры, европейским лидерам придётся отвечать на вопросы, от которых до сих пор удавалось в значительной степени уходить. Что именно будет означать та «победа», о которой так долго говорилось? Какие из первоначально поставленных целей всё ещё остаются реалистичными? Какова дальнейшая судьба санкционной политики? И, пожалуй, самое сложное: каким образом Европа собирается в долгосрочной перспективе существовать на одном континенте с Россией после столь глубокого политического, военного и экономического разрыва?

Именно в этом смысле инициатива Радева могла бы оказаться политически неудобной. Не потому, что Болгария внезапно способна превратиться в угрозу для Брюсселя или что европейские столицы обязательно испугаются роста международного авторитета болгарского премьер-министра. Причина значительно прозаичнее. Если София предложит реальный переговорный процесс до того, как часть европейских правительств будет политически готова к такому повороту, сама инициатива заставит их занять конкретную позицию. Уже недостаточно будет повторять общие формулы о стремлении к «справедливому и устойчивому миру». Придётся ответить, готовы ли они на самом деле начать содержательный разговор с Москвой, на каких условиях они считают его возможным и какие компромиссы готовы признать допустимыми.

Практически любой европейский лидер может заявить о желании мира. Гораздо труднее объяснить собственному обществу и союзникам, какую цену он считает приемлемой за достижение этого мира. Именно в огромном пространстве между декларацией о мире и готовностью к конкретному компромиссу война способна продолжаться ещё очень долго.

Почему успешная инициатива Радева изменила бы не только положение Болгарии

В конце своего комментария Кедми делает особенно интересное допущение. Он прямо признаёт, что в случае одобрения предложения о переговорах политические позиции и Болгарии, и лично Румена Радева существенно укрепились бы как внутри страны, так и на международной арене. Именно отсюда он приходит к предположению, что Европа, вероятнее всего, попыталась бы воспрепятствовать подобной инициативе.

Эта часть его рассуждения требует более осторожного отношения. Было бы слишком прямолинейно считать, что европейские столицы станут блокировать инициативу только потому, что она повышает международный авторитет Радева. Международная политика редко убедительно объясняется одним мотивом, а тем более личным отношением к конкретному политику. Если возможная болгарская инициатива будет соответствовать интересам ведущих европейских государств, рост влияния Радева сам по себе вряд ли станет достаточной причиной для её провала. Совершенно иная ситуация возникнет в том случае, если сама логика предлагаемого процесса вступит в противоречие с проводимой ими стратегией.

Тогда главным раздражителем станет уже не личность болгарского премьер-министра, а тот политический процесс, который он попытается открыть. Успешная инициатива со стороны государства — члена Европейского союза и НАТО — могла бы поставить на повестку принципиально иную последовательность выхода из войны. Вместо того чтобы сначала добиваться заранее определённого военного результата и лишь после этого переходить к дипломатии, появился бы подход, при котором дипломатический процесс начинается ещё до окончательного определения военного исхода. Разница между этими двумя моделями носит не технический, а стратегический характер.

Если подобный подход получит поддержку Вашингтона и Москвы, политическая ситуация в Европе способна измениться очень быстро. Правительства, которые до этого считали переговоры преждевременными, окажутся перед необходимостью решить, готовы ли они остаться за пределами процесса, поддержанного американским президентом, или всё же присоединятся к нему и тем самым фактически признают необходимость пересмотра прежнего курса. Именно в такой ситуации Радев мог бы приобрести то, что Вацев называет геополитической популярностью, хотя точнее было бы говорить о международном политическом капитале.

Такой капитал возник бы не потому, что болгарский премьер-министр каким-то чудесным образом «примирил Россию и Запад» — подобная формулировка была бы несерьёзной, — а потому, что он сумел раньше других распознать изменение международной ситуации и предложить полезный механизм в тот момент, когда потребность в таком механизме стала реальной. Поэтому вопрос о выборе времени приобретает принципиальное значение. Если Радев выступит слишком рано, он рискует оказаться в политической изоляции. Если же он опоздает, пространство для посредничества уже будет занято кем-то другим.

Главная неизвестная находится между Вашингтоном и Европой

Здесь мы подходим к фактору, который может оказаться значительно важнее отношения Брюсселя к Софии. Речь идёт о Соединённых Штатах и о том, насколько их стратегические приоритеты будут совпадать с приоритетами ведущих европейских государств.

Кедми справедливо обращает внимание на то, что Вашингтон обладает несравнимо большими возможностями влиять на европейскую политику, чем Болгария. Однако главный вопрос заключается не только в способности США воздействовать на своих европейских союзников, но и в том, появится ли у американской администрации стратегический интерес делать это. Если администрация Трампа придёт к выводу, что продолжение войны препятствует реализации более важных для Соединённых Штатов глобальных задач, отношение Вашингтона к возможным дипломатическим инициативам способно измениться весьма быстро.

Для Европы украинский конфликт непосредственно связан с её собственной безопасностью и будущим политическим устройством континента. Для Соединённых Штатов он является лишь одним элементом гораздо более широкой стратегической картины, включающей Китай, Индо-Тихоокеанский регион, Ближний Восток, состояние американских ресурсов и внутренние политические ограничения. В определённый момент Вашингтон вполне может начать оценивать войну и с точки зрения того, какое количество стратегического внимания, военных ресурсов и политической энергии она отвлекает от других направлений.

Именно возможное расхождение между американскими и частью европейских приоритетов способно создать наиболее интересное пространство для инициативы Радева. Пока Вашингтон и ведущие европейские столицы придерживаются общего курса, возможности Болгарии предложить самостоятельный дипломатический процесс остаются крайне ограниченными. Инициатива, которая одновременно противоречила бы и американской, и европейской линии, практически не имела бы шансов на успех.

Ситуация изменилась бы принципиально, если бы Трамп начал действительно искать договорённость с Москвой, тогда как часть Европы продолжала бы придерживаться прежней логики давления и конфронтации. В таком случае возникло бы политическое пространство между американской готовностью договариваться, российскими условиями возможного соглашения и европейским опасением, что важнейшие решения о будущем континента могут быть приняты без полноценного участия самой Европы.

В подобной ситуации Болгария могла бы претендовать уже не на несколько искусственную роль посредника лично между Трампом и Путиным, а на значительно более реалистичную функцию — стать связующим звеном между формирующимся российско-американским диалогом и Европой, которая рискует оказаться на периферии этого процесса. Для Трампа Радев мог бы быть полезен не как равный геополитический партнёр, а как премьер-министр союзной страны, способный предложить работающий европейский канал. Для Москвы Болгария потенциально могла бы оказаться более приемлемой площадкой для определённых контактов, чем государства, полностью построившие свою политику на максимальной конфронтации с Россией. Для части европейских стран София могла бы предоставить возможность участвовать в процессе, который в противном случае рисковал бы определяться преимущественно Вашингтоном и Москвой.

Разумеется, ни одна из этих предпосылок сегодня не может считаться гарантированной. Именно поэтому они должны быть предметом предварительной дипломатической проверки, а не удобных предположений.

Настоящий ход Радева может быть тем, которого пока никто не видит

С учётом возражений Кедми первоначальную идею Вацева можно развить значительно более реалистично, не отказываясь от её основного смысла. Исторический шанс Радева вовсе не обязательно заключается в том, чтобы уже завтра публично объявить о мирной конференции или выступить с громким призывом к Трампу и Путину. Возможно, его настоящий шанс состоит в том, чтобы начать подготовительную работу достаточно рано, чтобы в случае реального изменения международной ситуации Болгарии не пришлось только тогда впервые задумываться, какую роль она вообще способна сыграть.

Если Радев действительно рассчитывает на более значительную международную роль, ему необходимо заранее выстраивать необходимые каналы, проверять личные и институциональные контакты, выяснять отношение различных столиц к возможной болгарской инициативе и, прежде всего, понимать, что конкретно Болгария способна предложить такого, чего не предлагают другие потенциальные посредники. Это принципиально важный вопрос, потому что одного географического положения страны, её исторических связей с Россией и членства в НАТО и Европейском союзе явно недостаточно.

На посредническую роль способны претендовать и другие государства, причём некоторые из них располагают гораздо более развитой дипломатической инфраструктурой, большими финансовыми возможностями и устоявшимися каналами общения с конфликтующими сторонами. Поэтому Болгария может стать необходимой только в том случае, если сумеет предложить конкретную функцию, а не очередной красивый символ собственного «моста между Востоком и Западом».

Такой функцией мог бы стать конфиденциальный европейский канал, приемлемая площадка для предварительных контактов или формат, позволяющий постепенно соединить различные уровни будущего урегулирования. Однако эту функцию невозможно придумать заранее в каком-нибудь кабинете в Софии. Она должна возникнуть из реальных разговоров с самими участниками и из понимания того, какой именно элемент будущего процесса остаётся незаполненным.

Именно поэтому самый разумный ход Радева на нынешнем этапе внешне вполне может выглядеть как отсутствие какого-либо хода. Если он действительно будет следовать профессиональной дипломатической логике, о которой говорит Кедми, общество вообще не должно знать о первых зондажах и предварительных контактах. Публичное предложение должно стать завершением подготовительного этапа, а не его началом. К тому моменту, когда инициатива будет официально объявлена, ключевые участники должны хотя бы неофициально дать понять, что не намерены отвергать её с порога.

При таком подходе предупреждение Кедми и предложение Вацева перестают противоречить друг другу. Вацев призывает Радева не упустить исторический шанс, а Кедми фактически предупреждает его не растратить этот шанс преждевременным и плохо подготовленным действием. Соединение этих двух подходов не ведёт к выводу, что Радев должен бездействовать и ждать. Напротив, оно предполагает, что действовать следует ещё до того, как подходящий момент станет очевидным для всех, но первым действием должна быть профессиональная дипломатия, а не публичная декларация.

Именно так обычно и начинаются серьёзные международные инициативы — задолго до того, как общественность узнаёт об их существовании.

Исторический шанс и исторический момент — не одно и то же

Спор между Валентином Вацевым и Яковом Кедми в действительности гораздо глубже, чем обычное столкновение сторонника мирной инициативы с человеком, который считает её преждевременной. За двумя позициями стоят два различных понимания того, когда политическая возможность становится достаточно зрелой, чтобы превратиться в государственное действие.

Вацев видит перед Руменом Радевым и Болгарией исторический шанс. Кедми, в свою очередь, напоминает, что само наличие такого шанса ещё не означает, что уже наступил подходящий момент для его публичной реализации. Вполне возможно, что оба они правы, просто говорят о разных стадиях одного и того же процесса.

Вацев справедливо ставит вопрос о том, почему Болгария должна постоянно ждать, пока важные решения будут приняты где-то в других столицах, и лишь затем определять собственное отношение к ним. Если война действительно входит в период, когда прежние стратегии начинают постепенно исчерпываться, а великие державы переоценивают цену дальнейшей конфронтации, перед страной масштаба Болгарии действительно может открыться редкая возможность. Речь, разумеется, не идёт о том, чтобы решать исход войны или диктовать условия России, Соединённым Штатам и Украине. Реалистичная цель могла бы состоять в том, чтобы найти полезную дипломатическую функцию в процессе, через который военное противостояние в какой-то момент неизбежно придётся переводить в политическое урегулирование.

Кедми, однако, ставит необходимое ограничение перед подобной амбицией. Дипломатия начинается не с эффектного публичного предложения, а с тщательной проверки того, готов ли вообще кто-нибудь это предложение принять. Если Москва считает, что ещё не достигла необходимого военного результата, если Вашингтон пока не видит достаточных оснований менять свою стратегию, а ключевые европейские государства продолжают считать давление на Россию более выгодным, чем компромисс, одна публичная инициатива Радева не устранит ни одного из этих противоречий. Более того, она может лишь сделать их особенно заметными за счёт политического авторитета самого инициатора.

Поэтому главный вывод из столкновения этих двух позиций заключается не в том, что Радев должен отказаться от самой идеи, и не в том, что он обязан немедленно приглашать Трампа и Путина в Софию. Значительно более реалистичная возможность состоит в том, чтобы начать подготовку дипломатической инициативы ещё до наступления момента, когда её можно будет официально объявить.

Как премьер-министр Радев располагает институциональными инструментами, позволяющими конфиденциально проверять позиции различных столиц, искать каналы общения, отслеживать изменения интересов и выяснять, способна ли Болгария предложить то, в чём действительно нуждаются основные участники будущего процесса. Если такая проверка покажет, что необходимые условия пока отсутствуют, сохранение молчания не будет означать поражение. В профессиональной дипломатии умение не объявлять преждевременно о том, что ещё не готово, нередко оказывается не менее важным, чем способность вовремя выступить с инициативой.

Но если начнут появляться признаки того, что Вашингтон действительно ищет выход, Москва готова превращать достигнутые военные результаты в политические договорённости, а Европа всё сильнее опасается, что будущее её собственной безопасности может быть определено без её полноценного участия, подходящий момент способен наступить неожиданно быстро. И тогда решающим будет уже не то, насколько громко Болгария заявит о себе, а то, окажется ли она заранее подготовлена к роли, которую могла бы предложить.

В этом, вероятно, и заключается наиболее важный результат столкновения двух взглядов. Вацев предупреждает Радева не упустить исторический шанс. Кедми предупреждает его не погубить этот шанс, сделав шаг раньше, чем для него созрели условия. Между этими двумя предупреждениями действительно помещается целая государственная стратегия, потому что большая политика состоит не только в способности увидеть возможность, но и в умении понять, когда начать её готовить, когда сохранить молчание и когда, наконец, сделать шаг, после которого возврата к прежнему положению уже не будет.

Если перед Руменом Радевым и Болгарией действительно открывается подобное окно возможностей, политический масштаб Радева будет измеряться не громкостью, с которой он однажды объявит свою инициативу, а тем, окажется ли он готов к ней именно в тот день, когда остальные наконец будут готовы её услышать.