Как возник исторический парадокс, при котором коммунистическая Болгария разрешила массовую эмиграцию своих евреев, Чехословакия поставляла оружие и истребители, Югославия предоставляла транзитные пути, а Москва поддержала создание Израиля? Лекция Якова Кедми раскрывает малоизвестную сеть политических решений, тайных контактов, железнодорожных составов, портов и поставок вооружений, охватывающую период 1948–1949 годов. В основе этого лежит важная болгарская история: десятки тысяч болгарских евреев уехали в новое государство, не воспринимая при этом — по словам Кедми — Болгарию как утраченную или ненавистную родину. Об этом – материал Pogled.info на основе лекции Якова Кедми на канале доктора Зеэва Ицхара.

Болгария: страна, открывшая путь в Израиль

История массовой эмиграции болгарских евреев в Израиль в 1948–1949 годах не вписывается в удобные политические нарративы, сформированные позже вокруг начала холодной войны. Болгария уже находилась в сфере влияния СССР, государством управляла Коммунистическая партия, сионизм был идеологически несовместим с коммунистическим взглядом на «национальный вопрос», а Великобритания оставалась ведущей западной державой в Восточном Средиземноморье. На этом фоне начались переговоры, в ходе которых представители организации, содействовавшей эмиграции евреев в Палестину, обсуждали с высокопоставленными болгарскими чиновниками организованный выезд тысяч граждан Болгарии. Речь не шла о незаконном пересечении границы вопреки воле Софии; обсуждались разрешения, железнодорожные составы, транзитные маршруты, вопросы собственности, гражданства, расходов, валюты и предоставления судов. Кедми уделяет значительную часть лекции именно этому аспекту истории, поскольку без него последующая практически полная эмиграция болгарской еврейской общины была бы необъяснимой.

Шайке Дан был уже знаком с Болгарией по операциям, связанным с переправкой румынских евреев. Румынский маршрут имел особое значение, так как первоначальные планы были гораздо более масштабными, чем то, что удалось реализовать в итоге. По словам Кедми, организация «Моссад ле-Алия Бет» рассчитывала эвакуировать через Болгарию еще десятки тысяч румынских евреев, однако Бухарест остановил эмиграцию, и проект сорвался. В распоряжении Дана остались инфраструктура, налаженные связи и опыт взаимодействия с болгарскими властями. Затем разговор перешел от темы транзита иностранных граждан к вопросу о будущем самих болгарских евреев.

Среди болгарских представителей Кедми выделяет Стефана Богданова — фигуру, связанную с контрразведкой и аппаратом госбезопасности. Этим объясняется характер переговоров: вопрос, имевший столь серьезное международное и внутриполитическое значение в 1948 году, вряд ли мог быть решен в рамках рутинных консульских процедур. Через Болгарию должны были проходить организованные группы, что требовало предоставления поездов и документов, а также координации действий с югославскими властями; конечным пунктом назначения была Палестина — в то время, когда британский мандат подходил к концу на фоне вооруженного конфликта. Для осуществления такого замысла требовался дипломат, однако именно разведка должна была определить, насколько вообще осуществима эта операция.

Заинтересованность Болгарии не ограничивалась лишь идеологическими соображениями.

Аргументы, которые Кедми приписывает Шайке Дану в ходе переговоров в Софии, наглядно показывают, насколько реальная политика («realpolitik») отличалась от сложившегося впоследствии представления о монолитном коммунистическом блоке, действующем исключительно на основе идеологических установок. Болгарским представителям разъясняли связь между еврейской эмиграцией и ослаблением британского влияния в Палестине. Для болгарского коммунистического руководства этот довод был убедительным, поскольку он соответствовал советской оценке позиций Великобритании на Ближнем Востоке. В те месяцы Москва поддерживала решение о создании еврейского государства, тогда как Лондон выводил силы с подмандатной территории после многих лет эскалации конфликта как с арабскими, так и с еврейскими организациями.

Впрочем, переговоры затрагивали и куда более прагматичный вопрос: Болгарии требовалась иностранная валюта.

Кедми утверждает, что было выдвинуто предложение о возмещении определенных расходов, понесенных болгарским государством в связи с отъездом людей, — затрат на образование, медицинское обслуживание и другие социальные услуги. Подобную договоренность не следует оценивать через призму современных моральных представлений. Экономика послевоенной Болгарии функционировала в условиях острого дефицита конвертируемой валюты, разрушенных традиционных торговых связей и все более тесной интеграции в советскую экономическую сферу. Приток иностранной валюты был жизненно необходим — хотя бы для обеспечения деятельности болгарских дипломатических представительств за рубежом. Если еврейские организации были готовы покрыть транспортные расходы и произвести оплату в нужной валюте, то перед Софией вставал вопрос, выходящий за рамки чисто идеологических соображений.

Первоначально Дан говорил примерно о 10 тысячах человек из еврейской общины численностью около 40 тысяч (по данным Кедми). Он ожидал, что болгарская сторона снизит эту цифру, однако Богданов этого не сделал. Предложение было передано в вышестоящие инстанции.

Кедми связывает принятие этого политического решения с руководством Болгарской рабочей партии и Георгием Димитровым, полагая, что оно было согласовано с Москвой. Последнее утверждение следует понимать буквально — как оценку Кедми того, как функционировало болгарское правительство. В самой лекции не приводится документов, свидетельствующих о конкретном указании Сталина, санкционирующем эмиграцию из Болгарии. Тем не менее, политическая обстановка того времени не позволяет игнорировать советский фактор. В тот же период СССР поддержал создание Израиля в ООН, а Прага уже становилась ключевым поставщиком вооружения для еврейских сил. У Софии не было оснований рассматривать организованный отъезд как шаг, противоречащий тогдашнему курсу Москвы.

Трайчо Костов и операция без официального договора

Особое место в этой истории занимает имя Трайчо Костова. В 1948 году он был одной из самых влиятельных фигур в новом болгарском правительстве: заместителем председателя Совета министров, членом высшего партийного руководства и политиком, непосредственно курировавшим экономические вопросы и деятельность органов безопасности. Кедми называет его лицом, осуществлявшим общее руководство процессом с болгарской стороны, в то время как оперативные контакты поддерживались через Стефана Богданова.

Не было заключено никакого масштабного межгосударственного договора, регламентирующего все детали. По словам Кедми, значительная часть договоренностей носила устный характер. Для того времени это было не столь необычно, как может показаться сегодня. Операция затрагивала британские интересы и требовала перемещения людей через несколько стран, а также участия организаций, которые еще за несколько месяцев до этого действовали подпольно, вопреки ограничениям британского мандата. Обилие документальных свидетельств не всегда шло на пользу делу.

Поначалу болгарская сторона не хотела разрешать выход судов из своих портов. В лекции это объясняется нежеланием Софии создавать дополнительные трения с Великобританией. Решение вновь нашлось в Югославии, хотя политическая обстановка делала подобную договоренность гораздо более сложной. На первый план вышел конфликт между Тито и Сталиным: Белград отказался подчиняться Москве, тогда как Болгария твердо встала на сторону СССР. Тем не менее, югославские власти разрешили использовать порты на Адриатике. Кедми называет Бакар отправной точкой для организованной отправки людей.

В Болгарии готовят специальные поезда. Заранее составляются списки пассажиров. Прибывают представители организации «Моссад ле-Алия Бет», в том числе люди, свободно владеющие ладино — языком, на котором говорила значительная часть сефардской общины. Отъезжающим разрешено взять с собой определенное количество личных вещей; организованы пункты для подготовки и упаковки багажа. Государство требует отказа от болгарского гражданства — меру, которую Кедми объясняет стремлением ограничить возможные в будущем имущественные и иные претензии к Болгарии.

В этой административной детали истории больше, чем во многих политических декларациях. Болгарские власти не препятствуют отъезду, но стремятся юридически разорвать отношения с уезжающими гражданами. Еврейские организации принимают это условие, поскольку их главный приоритет — доставить людей в Палестину или, после 14 мая 1948 года, в недавно провозглашенное Государство Израиль. Оказавшись между двумя административными системами, люди вынуждены решать, что взять из прежней жизни, а что оставить навсегда.

После 14 мая цифры меняются.

Провозглашение Государства Израиль изменило поведение самой еврейской общины Болгарии. До этого момента отъезд был шагом навстречу будущему государству — государству, создание которого было одобрено Генеральной Ассамблеей ООН, но реальное появление которого на карте отнюдь не было гарантировано. К 14 мая правительство Израиля уже было сформировано; на следующий же день разразилась открытая война с соседними арабскими странами, и вопрос о выживании нового государства решался с оружием в руках. Это не ослабило стремления уехать; напротив, по словам Кедми, оно лишь усилилось.

Первоначальная цифра в 10 000 человек была превышена. В своей лекции он упоминает, что уехало около 13 000 человек, после чего Шайке Дан запросил разрешение на выезд еще 20 000. Болгарские власти согласились и на это расширение квоты. Регистрация проводилась при участии еврейских коммунистических организаций — политических противников сионизма, которые на практике помогали организовывать переселение в сионистское государство. Та эпоха была полна подобных противоречий. Коммунистические власти не стали сионистами, а сионисты — коммунистами, однако в течение короткого периода политика СССР, государственные интересы Болгарии и цели еврейских организаций совпали, сделав возможной эту операцию.

Кедми даже вспоминает, как провозглашались тосты за Георгия Димитрова и Давида Бен-Гуриона. Хотя эта деталь может показаться лишь курьезным эпизодом, она ярко иллюстрирует уникальность того момента. Всего несколько лет спустя отношения между Израилем и советским блоком будут развиваться в совершенно иной атмосфере, а некоторые из болгар, участвовавших в этой операции, сами станут мишенями собственной политической системы. С окончанием действия британского мандата исчезли и опасения по поводу судов, отправляющихся непосредственно из Болгарии. Кедми описывает переоборудование грузового судна под названием «Болгария». По его словам, за один рейс корабль перевозил около 4000 человек. Бургас перестал быть просто перевалочным пунктом в общебалканской схеме: теперь люди отправлялись в Израиль прямо с болгарского побережья.

Чем больше семей уезжало, тем труднее было решиться остаться тем, кто еще не уехал. Это явление не было уникальным для Болгарии, и нет нужды объяснять его какой-то особой национальной психологией. В ходе массовой миграции социальная среда преображается естественным образом: родные и близкие уже находятся на новом месте, привычное окружение редеет, а религиозные и общественные организации теряют своих членов. Личный выбор постепенно начинает зависеть от решений, уже принятых другими.

Кедми называет 16 мая 1949 года датой последнего рейса судна «Болгария», перевозившего еврейских эмигрантов из Бургаса. За относительно короткий срок подавляющая часть общины — чьи корни на болгарской земле уходили вглубь веков — оказалась в Израиле.

Они уезжали, не разрывая связей с Болгарией.

На этом этапе лекции Кедми делает одно из своих самых категоричных заявлений, которое следует рассматривать как его личную оценку. По его мнению, отношение болгарских евреев к стране, которую они покидали, отличалось от опыта многих других еврейских общин. Он объясняет это отсутствием ощущения, что из Болгарии нужно бежать из-за послевоенных преследований евреев. Он рассказывает, как во время пути люди выходили на палубу и пели болгарские песни — те самые, с которыми они выросли.

Это воспоминание не стирает из памяти драматические годы действия антисемитского законодательства, «Закона о защите нации», ограничений, наложенных на болгарских евреев, или сложных исторических споров вокруг политики государства в военное время. В этой лекции Кедми говорит о другом: о настроениях людей, которые действительно покинули Болгарию в 1948–1949 годах, и о том, как — по его мнению — они продолжали воспринимать эту страну после обоснования в Израиле.

Это разграничение необходимо. В противном случае история легко превращается либо в обвинительный акт, либо в национальную легенду.

Тысячи семей покинули Софию, Пловдив, Русе, Варну, Бургас, Кюстендил и другие места, где на протяжении поколений процветала еврейская жизнь. Они отказывались от гражданства, упаковывали разрешенные к вывозу вещи, садились в поезда, идущие в Югославию (или позже — на суда, отплывающие из Болгарии), и направлялись в государство, которое в тот самый момент боролось за свое выживание. Болгарские чиновники оформляли документы. Государственные ведомства курировали операцию. В организации участвовали функционеры коммунистической партии. Представители сионистских организаций покрывали расходы и фрахтовали суда. Югославские власти предоставляли доступ к портам. И всё же всего через несколько недель после последних крупных отъездов политические расклады в Софии начали меняться. Имена тех, кто санкционировал эту операцию и руководил ею, вскоре должны были фигурировать в документах совершенно иного рода.

Среди них — Трайчо Костов.

Прага: оружие, попавшее в Израиль

Когда Кедми переходит в своем рассказе от Болгарии к Чехословакии, картина меняется. В случае с Болгарией основное внимание уделялось перемещению людей. В Праге же ключевым вопросом было то, чем именно эти люди — а также еврейские вооруженные формирования, уже находившиеся в Палестине, — будут воевать. В начале 1948 года это была серьезнейшая проблема. Еврейские силы располагали личным составом, организационными структурами и боевым опытом, полученным в подпольных условиях, однако нехватка вооружения оставалась критической. Международная обстановка практически не оставляла возможностей для легальных поставок, к тому же Палестина все еще находилась под контролем британской администрации.

Чехословакия обладала тем, в чем остро нуждалась будущая израильская армия: развитой оружейной промышленностью, производственными мощностями и огромными запасами оружия немецких образцов, оставшегося со времен войны. После немецкой оккупации чешские заводы были интегрированы в военное производство Третьего рейха. По окончании войны остались промышленные предприятия, квалифицированные кадры, техническая документация, готовая продукция и возможности для продолжения производства. Оружие, изначально изготовленное для немецкой армии, всего несколько лет спустя стало доступно еврейским силам, готовившимся к войне, которая разразилась в связи с созданием Израиля.

По словам Кедми, первые контакты были установлены еще до того, как коммунисты полностью взяли под контроль правительство Чехословакии в феврале 1948 года. Это обстоятельство важно для понимания последующего участия СССР. Зарождение этих сделок нельзя упрощенно представлять как операцию, задуманную в Москве. Однако после февраля Чехословакия оказалась в рамках совершенно иной политической системы, и поставки такого масштаба вряд ли могли продолжаться вопреки воле советского руководства.

Чехословацкие запасы и армия без государства

Кедми приводит конкретные объемы вооружений, согласованные с Чехословакией: десятки тысяч винтовок, тысячи пулеметов и огромные количества боеприпасов. Хотя точные цифры в его изложении следует рассматривать как его интерпретацию архивных данных, масштаб поставок имел решающее значение для военной обстановки. Речь шла о вооружении подразделений, которые до 14 мая 1948 года формально не являлись армией суверенного государства.

Именно этот контекст определил уникальный характер операции. Оружие нужно было закупить, вывезти из Чехословакии, переправить через территории, где операцию могли перехватить, и доставить в Палестину в тот период, когда британские власти все еще имели полномочия его конфисковать. Часть грузов доставлялась по воздуху, тогда как другие требовалось доставить в порты для погрузки на суда. Кедми описывает Прагу как узел системы, в которой коммерческая сделка стремительно трансформировалась в операцию по военной логистике.

Критически важным был фактор времени. После решения Генеральной Ассамблеи ООН от 29 ноября 1947 года о разделе Палестины вооруженные столкновения между еврейскими и арабскими силами усилились. Хотя до провозглашения Государства Израиль оставались еще месяцы, война на местах уже шла полным ходом. Еврейское руководство не могло ждать создания государства, чтобы начать формирование армии; оружие требовалось заранее.

Кедми также связывает этот момент с изменением позиции США в марте 1948 года. В Вашингтоне начали сомневаться в возможности реализации плана раздела без более широкого международного вмешательства; возникла идея временной опеки ООН. Для еврейского руководства такое развитие событий таило риск отсрочки провозглашения государства. Москва же продолжала поддерживать раздел и создание двух государств в соответствии с резолюцией ООН.

В этом узком историческом окне интересы СССР и сионистского руководства совпали по конкретному вопросу, несмотря на отсутствие между ними какой-либо идеологической близости. Сталин не изменил своего отношения к сионизму как к политическому движению. Советская политика усмотрела возможность ослабить британское присутствие в регионе, где Лондон десятилетиями удерживал стратегические позиции. Еврейское государство, возникшее в результате конфликта с политикой британского мандата, рассматривалось Москвой как потенциальный противовес давнему британскому влиянию. Дальнейшее развитие Израиля показало, что этот расчет был недолговечным, однако в 1947–1948 годах он имел вполне практические последствия.

Самолеты из Чехословакии

Значительное место в лекции отводится самолетам Avia S-199. Это была чехословацкая разработка послевоенного периода, созданная на базе немецкого Messerschmitt Bf 109, хотя она отличалась иным двигателем и летными характеристиками, которые отнюдь не вызывали восторга у пилотов. Израиль приобрел эти самолеты не потому, что они были лучшими из доступных, а потому, что боевую авиацию практически негде было больше взять.

Кедми относит их поставку к самому началу открытой войны, последовавшей за провозглашением Государства Израиль. Египетские войска наступали с юга, в то время как израильские ВВС только формировались. Самолеты, прибывавшие из Чехословакии, приходилось собирать и вводить в бой в условиях жесткого дефицита времени. Летчики также проходили подготовку на чехословацкой территории.

Военную ценность этих машин нельзя оценивать исключительно по их техническим характеристикам. У нового государства не было времени на стандартные процедуры, в ходе которых армия обычно создает военно-воздушные силы, готовит личный состав, а также строит аэродромы и сети снабжения. Всё это приходилось делать параллельно с ведением активных боевых действий. В такой ситуации даже небольшое количество самолетов могло приобрести значение, которого они не имели бы для уже сформированных ВВС.

Чехословакия также предоставила учебные базы. В воспоминаниях Кедми фигурируют пилоты, инструкторы и будущие военнослужащие, прошедшие через эту систему подготовки перед отправкой в ​​Израиль. Таким образом, Прага перестала быть просто поставщиком оружия: чехословацкая территория стала местом, где закладывалась часть кадровой и технической основы армии, которая в тот же самый момент вела свою первую войну.

В основе этой помощи лежало политическое решение советского руководства. Кедми твердо убежден: без одобрения Сталина Чехословакия не могла бы действовать подобным образом после февраля 1948 года. Это принципиальный момент: хотя оружие было чехословацким, а вопросы заключения контрактов, оплаты и обучения решала Прага, политические рамки допустимого в конечном счете определяла Москва.

Этим объясняется кажущееся противоречие, которое часто упускают из виду при описании отношений между СССР и Израилем. Советский Союз не вооружал Израиль как будущего союзника в том смысле, который этот термин приобрел в годы холодной войны. Москва санкционировала поставки оружия через Чехословакию в тот период, когда ее собственные интересы на Ближнем Востоке совпадали с необходимостью прекращения британского мандата и создания нового государства. В этой операции была задействована и Югославия. Отношения между Сталиным и Тито уже рушились, однако географию нельзя было изменить партийным постановлением. Железнодорожные пути и порты на Адриатике оставались там же, где они находились до разрыва между Москвой и Белградом. Часть вооружений, личного состава и техники должна была проходить через территорию, которая все больше выпадала из русла советских политических планов.

В 1948 году, однако, этот балканский маршрут все еще действовал.

Югославский коридор и расчеты Москвы

Разрыв отношений между Сталиным и Тито в 1948 году совпал по времени с существованием налаженных каналов через Югославию, обеспечивавших переброску людей и грузов в Палестину — а после 14 мая и в Израиль. Белград не был пассивным наблюдателем в этой системе; Страна располагала железнодорожным сообщением со Центральной Европой, выходом к Адриатике и портами, позволявшими избегать маршрутов, контролируемых или отслеживаемых британцами. Для организаторов еврейской эмиграции это открывало практические преимущества. Что касается югославского руководства, то участие в этой операции согласовывалось с проводимой им в то время политикой поддержки создания государства Израиль.

Кедми описывает отношения с Югославией через фигуру Шайке Дана и его контакты в ближайшем окружении Тито. В лекции также упоминается Александр Ранкович — одна из самых влиятельных фигур в послевоенной Югославии, глава органов безопасности и ключевой деятель, без участия которого осуществить подобную трансграничную операцию было бы крайне сложно. Дану требовалась не политическая декларация поддержки сионизма, а конкретные разрешения: на пропуск поездов, на доступ людей к портам, на беспрепятственную транспортировку грузов и на выход судов в море.

Конфликт со Сталиным поставил эту практику в необычное положение. В июне 1948 года Коминформ осудил партийное руководство Югославии. Отношения между Москвой и Белградом сменились с союзнических на враждебные столь стремительно, что это отразилось на всем регионе. Болгария безоговорочно встала на сторону Советского Союза. Чехословакия также вошла в формирующийся Восточный блок, тогда как Югославия — нет. И все же маршруты, использовавшиеся для еврейской эмиграции и части поставок в Израиль, не исчезли в одночасье после того, как партийный конфликт стал достоянием общественности.

Кедми придает этому эпизоду особое значение, поскольку он наглядно демонстрирует ограниченность идеологических объяснений. У Белграда была собственная политика. После разрыва со Сталиным у Тито не было причин автоматически прекращать все то, что ранее соответствовало советскому курсу. Поддержка создания Израиля могла продолжаться как самостоятельное решение Югославии, а контакты, налаженные между спецслужбами и организаторами еврейской эмиграции, обладали собственной инерцией практического взаимодействия.

Советская поддержка имела свою политическую цену.

Позиция СССР в отношении создания Израиля в 1947–1948 годах кажется необычной лишь в том случае, если механически проецировать на этот период отношения, сложившиеся в последующие десятилетия. Москва поддержала резолюцию Генеральной Ассамблеи ООН № 181 от 29 ноября 1947 года, предусматривавшую раздел Палестины на арабское и еврейское государства. Еще в мае того же года советский представитель Андрей Громыко заявил в ООН о возможности создания еврейского государства, если формирование единого арабо-еврейского государства окажется невозможным. В 1948 году эта дипломатическая позиция обрела реальное воплощение благодаря возможности поставок оружия и подготовки военных кадров Чехословакией.

Согласно анализу Кедми, Сталин рассматривал вывод британских войск как шанс нанести удар по одному из традиционных оплотов Лондона. Великобритания имела интересы в Египте, зоне Суэцкого канала, Трансиордании, Ираке и во всем регионе Восточного Средиземноморья. Новое еврейское государство не опиралось на британскую колониальную систему; более того, отношения между сионистским движением и британскими властями характеризовались острыми конфликтами, ограничениями на иммиграцию, арестами и вооруженными столкновениями. С точки зрения, которую Кедми приписывает Москве, появление Израиля грозило дестабилизировать созданный британцами порядок в регионе.

Нет никаких оснований задним числом трактовать эту политику СССР как свидетельство какого-либо долгосрочного стратегического союза между Москвой и новорожденным государством Израиль. Советское руководство действовало в собственных интересах, которые в 1948 году на короткое время совпали с целью Бен-Гуриона — провозгласить государство и обеспечить средства для его защиты. Однако тот же самый СССР, который санкционировал поставки чехословацкого оружия, вовсе не собирался признавать сионизм легитимной политической идеологией внутри собственных границ.

Кедми также обращает внимание на еще одну деталь: при оценке будущего государства учитывалось сильное влияние социалистических идей в еврейской общине Палестины. Рабочее движение, кибуцы, профсоюз «Гистадрут» и левые партии создавали образ общества, непохожего на классические западные капиталистические государства. Бен-Гурион и партия МАПАЙ имели социалистические корни, но их политической целью было создание независимого национального государства, а не вхождение в советский блок. Различие между этими подходами вскоре стало очевидным. Война развеяла последние иллюзии.

14 мая 1948 года Давид Бен-Гурион провозгласил создание Государства Израиль. После окончания действия британского мандата в конфликт вступили армии соседних арабских государств. Египетские части наступали с юга, трансиорданский Арабский легион действовал в центральном секторе и в районе Иерусалима, а сирийские и другие силы вели боевые действия на остальных участках фронта. Военные проблемы, стоявшие перед израильским руководством, уже невозможно было решить дипломатическим путем; возникла острая необходимость в вооружении, которое можно было бы немедленно пустить в дело. Кедми рассматривает поставки из Чехословакии как один из факторов, позволивших израильским силам перейти от состояния острой нехватки материальных средств к более высокому уровню оснащенности. Хотя сами по себе винтовки, пулеметы, боеприпасы и самолеты не выигрывают войн, эти поставки прибыли в критический момент, когда любая значимая партия оружия могла изменить боевые возможности отдельных подразделений. Формирования «Хаганы» — организации, созданной еще до провозглашения государства, — должны были трансформироваться в регулярную армию прямо в ходе боевых действий.

Логистику этой войны вряд ли можно назвать исключительно израильской. Оружие производилось или закупалось в Чехословакии, там же проходил подготовку личный состав, самолеты перегонялись на юг, еврейские добровольцы прибывали из Болгарии, Югославия предоставляла транзитные пути и портовую инфраструктуру, а политическое одобрение чехословацкой операции зависело от Москвы. Израильское руководство обеспечивало финансирование, организовывало работу своих представителей и шло на огромный риск, однако цепочка поставок охватывала страны, которые всего через несколько месяцев оказались разделены одной из самых жестких границ холодной войны.

Для Кедми эта история — вовсе не свидетельство благосклонности СССР к Израилю. Ни Болгария, ни Чехословакия, ни Югославия не руководствовались сентиментальными соображениями; у каждой из этих стран была собственная политическая повестка. София санкционировала массовую эмиграцию болгарских евреев. Прага продавала оружие и получала за него оплату. Белград предоставил транзитный коридор. Москва усмотрела в этом возможность ограничить британское влияние. Бен-Гурион использовал все доступные каналы, поскольку не мог позволить себе роскошь выбирать лишь удобных партнеров.

Вскоре после войны некоторые из этих каналов закрылись. Многих людей, наладивших эти связи, ждали чистки, аресты или судебные преследования в их собственных странах. Трайчо Костов уже неумолимо приближался к политической катастрофе, кульминацией которой стали суд и казнь в декабре 1949 года. В Чехословакии началась череда судебных процессов, приведшая в итоге к разбирательствам по делам Рудольфа Сланского и других высокопоставленных коммунистических функционеров — в числе которых было немало евреев.

Шайке Дан оказался по другую сторону этого политического водораздела. Созданные им в Софии, Праге и Белграде сети теперь принадлежали государству, которому предстояло выстраивать отношения с этими же столицами уже в качестве самостоятельного субъекта международных отношений.

Союзники в исторический момент

Израиль вышел из войны 1948–1949 годов устоявшим государством, однако политический расклад, способствовавший получению столь необходимых поставок, уже начал меняться. Расчет Москвы на то, что новое государство станет противовесом британскому влиянию, не совпал с политическим курсом Бен-Гуриона. Социалистический характер значительной части израильского общества не трансформировался в просоветскую внешнеполитическую ориентацию. Израильские лидеры строили собственное государство — и не собирались подчинять его Москве или какой-либо другой столице.

Кедми уделяет особое внимание первым выборам в Израиле, состоявшимся в январе 1949 года, и результатам, показанным коммунистическими силами. Ожидания значительного представительства коммунистов не оправдались; доминирующей политической силой стала партия МАПАЙ во главе с Бен-Гурионом. Хотя израильское общество находилось под сильным влиянием социалистических идей, этот социализм был порождением сионистского рабочего движения, кибуцев, кооперативных структур и «Гистадрута». Политическая зависимость от СССР не воспринималась здесь как естественное продолжение собственной идеологии. Однако в рамках советской системы такое разграничение становилось всё труднее принять. Сионизм вновь стали рассматривать прежде всего как националистическое движение, действующее вне контроля Коммунистической партии. Кроме того, существование Израиля создало новый центр еврейского национального самосознания за пределами СССР. В своей лекции Кедми связывает последующее охлаждение отношений именно с этими внутрисоветскими опасениями, а не только с внешнеполитической ориентацией нового государства.

Те, кто открыл эти каналы, сами оказались под ударом.

Этот поворот особенно наглядно прослеживается в судьбах некоторых ключевых фигур тех событий. Трайчо Костов — которого Кедми называет одним из болгарских руководителей, содействовавших эмиграции, — был арестован в 1949 году, предан суду и казнен в декабре того же года. Обвинения против него стали частью внутренней чистки в руководстве болгарских коммунистов и отражали атмосферу, сложившуюся после разрыва отношений между Сталиным и Тито. Контакты с иностранцами, экономические переговоры, ведомые без прямого советского надзора, и связи с Югославией теперь могли быть истолкованы совершенно иначе той самой системой, которая прежде их допускала.

Кедми также упоминает Стефана Богданова — человека, с которым Шайке Дан вел часть практических переговоров. Богданов тоже был арестован и стал жертвой репрессивной машины того самого режима, которому служил. Таким образом, документы, встречи и личные связи, игравшие в 1948 году важнейшую роль в осуществлении санкционированной государством операции, могли в одночасье превратиться в опасный компромат.

К тому времени Югославия уже стала открытым противником Сталина. Хотя Тито и пережил политические последствия этого раскола, прежняя ситуация на Балканах — когда люди могли перемещаться из Болгарии через Югославию к Адриатике при содействии коммунистических властей обоих государств, — ушла в прошлое. Раскол между Белградом и Москвой изменил границы, характер официальных контактов, торговли и транспортного сообщения, а также отношение к любому, кого подозревали в связях с югославской стороной.

Чехословацкий канал тоже не оставался открытым вечно. Поставки оружия и авиатехники, а также организация подготовки кадров — действия, допустимые в критические месяцы 1948 года, — не привели к созданию долгосрочного военного союза между Израилем и советским блоком. Любые договоренности — это результат конкретного баланса интересов, который исчезает вместе с породившими его политическими условиями.

История, ставшая неоднозначной из-за последующего размежевания

Рассказ Кедми ценен не тем, что предлагает новую, удобную версию истории возникновения Израиля. Скорее, он объединяет в единую цепь событий тех участников, которых позднейшая история развела по разные стороны политических баррикад. Болгарские коммунистические лидеры санкционировали выезд десятков тысяч евреев. Чехословакия продавала оружие. Советское руководство дало добро на эти поставки. Югославия Тито обеспечила транзит. Сионистские организации использовали государственные структуры тех стран, где сам сионизм не воспринимался как политический союзник.

Спустя всего несколько лет многие из этих связей уже не казались бы естественными.

Поэтому «болгарский аспект» в рассказе Кедми нельзя сводить лишь к статистике эмиграции. Часть людского потока, направлявшегося в новое государство, проходила через Болгарию. Среди этих людей были будущие солдаты, рабочие, специалисты и целые семьи, которым предстояло строить Израиль. Они прибывали в страну, где государственные институты только формировались, ощущалась острая нехватка жилья, экономика испытывала колоссальную нагрузку, а война только что закончилась.

Кедми выделяет характерную особенность того, как болгарские евреи покидали страну, — момент, к которому он неоднократно возвращается. Они уезжали массово, но при этом — по его словам — не питали коллективной враждебности к Болгарии. Воспоминания о языке, городах, соседях и болгарской культурной среде сохранялись в Израиле десятилетиями после переезда.

Это человеческое наследие оказалось более долговечным, чем политические обстоятельства, сделавшие возможной саму миграцию в 1948–1949 годах.

Память не знает политических границ

Спустя столько лет, пожалуй, самое важное в рассказе Якова Кедми — это не то, кто кому помог и как эта помощь впоследствии осталась непризнанной. У политических решений 1948 года были свои причины и расчеты. Они относились к эпохе, когда будущие противники еще не заняли те позиции, на которых мы привыкли их видеть.

Вопрос памяти гораздо сложнее. Болгарские евреи, о которых говорит Кедми, начали новую жизнь в Израиле, но не вычеркнули свое прошлое. Болгарский язык, песни, кварталы, школы, дружеские связи и города остались частью их семейной памяти. Гражданство можно аннулировать документом, а историю жизни — нет. Именно поэтому свидетельство Кедми заслуживает внимания сегодня — не как аргумент в давних болгарских спорах о том, кто вправе претендовать на историю евреев, и не как материал для создания удобной легенды. Оно открывает нам людей, стоящих перед судьбоносным выбором, и государство, связь с которым не прервалась в тот самый момент, когда они его покинули.

Спустя десятилетия многие политические расчеты той эпохи кажутся чуждыми миру, в котором мы живем сегодня. Человеческая память оказывается более долговечной.

Возможно, именно поэтому Кедми говорит о Болгарии именно так.